Ахматова и Модильяни — история любви

Анна Ахматова

История любви Анны Ахматовой и итальянского художника Амедео Модильяни – это та страница жизнеописания русской поэтессы, о которой говорят шепотом и вокруг которой скопилось множество мифов и легенд. Короткая страстная интрижка, дружба или жертвенная испепеляющая любовь – что объединяло гениального художника и непревзойденную поэтессу? А может, это все – просто выдумка? Ведь сама Ахматова тщательно скрывала подробности этой истории.

Встретились они в Париже, куда Николай Гумилев привез свою молодую жену Анну Ахматову в 1910-м году. Не классическая, но утонченная красота двадцатилетней женщины была воплощением идеалов начала ХХ века – поэтому мужчины останавливали ее просто посреди улицы, сыпля комплиментами и лестью. Анна уже успела привыкнуть к такой реакции, да и Гумилев научился воспринимать подобное внимание к жене спокойно. Поэтому когда как-то на одной из центральных аллей Парижа к Ахматовой подошел невзрачный юноша и, покраснев, попросил разрешения написать ее портрет, она сразу согласилась.

Имя парня ничего не говорило молодой поэтессе – Амедео Модильяни, или же просто Дедо. Но оно бы тогда никому ничего не сказало, так как будущий классик экспрессионизма и в самом деле был просто еврейским юношей итальянского происхождения, приехавшим в Париж в поисках славы. Однако его знакомство с Ахматовой уличным портретом не ограничилось. Встречи художника и его модели происходили и в дальнейшем – правда, в этот раз всего лишь несколько раз. Ведь медовый месяц оставался медовым месяцем, и муж поэтессы требовал внимания к себе.

Вернувшись домой, Ахматова неожиданно начала получать письма из Парижа: новый знакомый напоминал о себе, более того – он писал довольно откровенные вещи. «Вы для меня, словно наваждение», – сознавался художник. Но серьезно воспринимать подобные слова Анна не могла – только что обручившись с любимым мужчиной женщины не склонны (обычно) к случайным связям. Да и личность французского поклонника оставалась для нее тайной. Тем более ей было неизвестно об образе жизни еще не признанного гения – пьянство, распутные натурщицы, увлечение гашишем, бесконечная бедность, да еще и чахотка постоянно мучили его тело и душу.

Они встретились опять через год, в 1911-м. Тогда Анна приехала во Францию после безумной ссоры с Гумилевым, который только что вернулся из Африки. Был такой же Париж, только другой Модильяни. Исхудавший, почерневший, подавленный и с бородой, которая делала его визуально старее лет на десять. И только золотые искры в его глазах говорили Ахматовой, что перед ней тот же Дедо, который так несмело предложил ей когда-то нарисовать портрет и голос которого навсегда отложился в памяти женщины.

Модильяни при жизни так и не получил признания, он был бедным, как церковная мышь, и единственное место, куда мог пригласить русскую поэтессу, – это жесткая скамейка в Люксембургском саду, поскольку за сидение на мягких шезлонгах, как тогда было заведено, требовали платы. Но какое это имело значение? Амедео и Анна часами могли сидеть рядом, в два голоса, читая Верлена и прикрываясь от теплого летнего дождя старым черным зонтиком, который Модильяни всегда носил с собой. Оба по-детски радовались, сбиваясь на одних и тех же четырехстишьях, которые знали наизусть. А неподалеку стоял королевский дворец, удивленно наблюдал за влюбленными и свято хранил их тайну.

Они часто прогуливались по темным старинным улицам ночного Парижа, и даже как-то заблудились, добрались до мастерской художника под утро. В тесной, сплошь заставленной картинами комнатке Ахматова позировала Модильяни. Художник тогда написал шестнадцать портретов поэтессы, которые позже, во время революции сгорели в пожаре. Существуют версии, что поэтесса умышленно скрывала их, чтобы утаить правду об отношениях с художником. Но, так или иначе, у Ахматовой сохранился лишь один портрет, где она в образе египетской царицы. Амедео бредил Египтом, водил Анну в Лувр смотреть Египетский зал, рисовал ее в одежде египетских танцовщиц. Таких портретов было несколько; один из них был представлен в 2004 году на выставке «Модильяни – по ту сторону мифа» в Нью-йоркском Еврейском музее.

Позировала ли Ахматова для Модильяни обнаженной? Отрицать этот факт бессмысленно. Хотя в одном из своих очерков Ахматова утверждает, что они только гуляли по Парижу и разговаривали. Но откуда тогда взялись три портрета «ню», сохранившиеся в коллекции доктора Поля Алессандро, друга художника, на которых изображена поэтесса. Эти рисунки могут рассказать больше чем достаточно: женщина лежит на животе в расслабленной сексуальной позе. Ее очертания написаны с такой любовью и нежностью, что недолго вызвать зависть богов. Да и сам Модильяни любил повторять, что красивые женщины плохо смотрятся в платьях. По иронии судьбы, именно эти картины сыграли роль красивой романтичной точки в их отношениях. Как и два стихотворения Ахматовой «модильяновского периода».

Кстати, сама поэтесса всячески отрицала, что ее тексты каким-то образом касаются романа с Модильяни. Это кажется маловероятным, ведь, как сознавалась Ахматова, тогда в Париже они много говорили о поэзии и читали стихотворения. Модильяни, не зная русского, просто наслаждался музыкальностью ее слов. Однажды он заметил: «Я забыл сказать вам, что я еврей!». Но это не произвело на Ахматову никакого впечатления – в тогдашней России антисемитизм казался пережитком прошлого.

Анну притягивало его ребячество и способность видеть мир по-особенному. Однажды ее очень поразило то, что Модильяни нашел красоту в чертах в действительности очень непривлекательного человека, – и настаивал на своем до последнего. Как бы не ломала его жизнь, но вытравить из души художника трагически наивный романтизм было невозможно.

Как-то, когда Ахматова пришла в мастерскую, там никого не было, только окно над входом было открыто. Поэтесса принесла с собой охапку красных роз, и вдруг по какому-то вдохновению стала бросать их по одной через окно в мастерскую. Не дождавшись своего Дедо, она ушла. При следующей встрече художник спросил, как ей удалось попасть в комнату. Ахматова объяснила, что вовнутрь не заходила, но Амадео не поверил. Он был удивленным и разочарованным в то же время: «Не может быть — они так красиво лежали».

А что влекло Амедео к Ахматовой? Она могла угадывать мысли, разгадывать чужие сны, да имела еще и другие полумистические способности. Это отмечали все, кто знал поэтессу. После ее второго возвращения из Франции Модильяни больше не писал. Ахматова трудно переживала разрыв, долго держала в душе обиду на своего Амедео. Она не могла стерпеть подобного пренебрежения, а, возможно, даже измены. Но время расставляло все на свои места, понемногу заживляя раны. Лишь когда после революции в одном французском журнале Ахматова натолкнулась на маленький некролог, где Модильяни называли величайшим художником двадцатого века, ее опять захлестнул водоворот болезненных воспоминаний. Амедео умер в 35-летнем возрасте – через девять лет после их последней встречи; его жена на следующее же утро прыгнула с шестого этажа.

Циничные исследователи, правда, выражают гипотезу, что этот некролог натолкнул Ахматову лишь на воспоминание о давно забытом парижском приключении – ее быстротечное знакомство со странным художником, который захотел нарисовать ее портрет. И именно тогда появилась версия о письмах от Модильяни, которые в действительности никто никогда не видел, поскольку и даже своей матери Амедео ленился писать. И вроде бы именно тогда Ахматова «вспомнила» о рисунках – но смогла найти лишь один. Впрочем, факт в том, что восемь ее изображений «ню» все-таки нашлись, – в коллекции друга Модильяни в далекой Италии.

Маленькая дочь художника впоследствии вырастет и напишет подробную биографию отца, где вспомнит не только свою мать Жанну Эбютерн, но и множество отцовых любовниц, натурщиц и приятельниц. Об Ахматовой там не будет сказано ни одного слова. Зато поэтесса, даже после нескольких неудачных романов и браков всю жизнь берегла память о своем французском знакомом – то ли друге, то ли поклоннике, то ли любимом.

«Он был пленником одиночества, – пишет в своих воспоминаниях об Амадео Модильяни Ахматова. – Не помню, чтобы он с кем-то здоровался в Люксембургском саду или в Латинском квартале, где все хоть как-то знали друг друга. Он никогда не шутил. А еще я ни разу не видела его пьяным. Очевидно, он стал увлекаться алкоголем позже, но гашиш фигурировал в разговоре. Подруги постоянной также не имел. Да и никогда не рассказывал о прошлых интрижках. Со мной он не говорил о земных вещах. Был учтивым всегда, но это было признаком высоты духа, а не домашнего воспитания».